Приключения миротворца
Как правнук чеченского шейха пытался кровников мирить
Автор: Владимир Севриновский
В тот злополучный день мне особенно запомнилась девочка с розовыми меховыми наушниками в виде кроличьих мордашек. Все были заняты делом. Взрослые мужчины в папахах и суфийских тюбетейках решали вопросы жизни и смерти, женщины в хиджабах не отходили от плиты, а молодые бородачи несли бесчисленные угощения — дымящуюся говядину с галушками, фрукты, лимонад «Буратино».
И только девочка — единственный ребенок, невесть как затесавшийся в это скопище серьезных занятых людей, просто бегала, играла в прятки и валяла дурака. Когда у дома остановился автомобиль почетного гостя, она нимало не смутилась. Он вышел — высокий, чуть полноватый, в городском клетчатом костюме и кепке-аэродроме, разительно отличающийся от селян, уже надевших зимние куртки. Его степенно приветствовал старик в каракулевой папахе, а девочка глядела на них сквозь стеклянную дверь и весело прыгала, подняв ладошки — словно не было недавней стрельбы и ее близкие не втянуты в кровную месть. Впрочем, обо всем по порядку.
Шейх, его правнук и кровная месть
Злоключения Ибрагима Арсанова начались, к сожалению, из-за меня. Ибрагим был моим давним другом. Веселый, всегда благожелательный, он был одним из самых добродушных людей, что я знал. Хотя он разменял полвека и был известным общественным деятелем, в его манере вести себя было что-то детское.
Ибрагим не состоял в «ближнем круге» Кадырова, но всюду был почетным гостем. Чисто выбритый, одетый подчеркнуто светски, он был далек от стереотипного образа чеченцев. Скандалы, связанные с насилием в республике, к нему не липли. Ибрагим придерживался традиций, но без «надувания щек». Помню, как его подчиненный в шутку грозил, если задержат зарплату, уйти из их религиозного братства к более обеспеченным «бородачам». И все смеялись, понимая, что этого никогда не случится. А однажды Арсанов по моей просьбе выручил монголку, приехавшую из Улан-Батора в Грозный в поисках экзорциста для больной дочери и оказавшуюся без поддержки в чужой стране.
Ибрагим управлял небольшой школой иностранных языков в центре Грозного, на улице, носящей имя Дени Арсанова, его прадеда. Во второй половине XIX века тот основал суфийский орден — братство религиозных мистиков, впоследствии ставшее одним из самых многочисленных в регионе. Почтенный шейх не был отрешенным созерцателем. Он участвовал в восстании 1877 года, а после падения монархии стал комиссаром Чеченского национального комитета. 27 декабря 1917 года Дени Арсанов и его мюриды повздорили с казаками атамана Зайцева. Тот грубо потребовал, чтобы чеченцы разоружились. Вспыхнул конфликт. 66-летний шейх и его обидчик одновременно выстрелили друг в друга. Атаман погиб на месте, Дени Арсанов был ранен — и его добили казаки.
Но в истории шейх остался не как боец, а как выдающийся примиритель кровников. В то время на Северном Кавказе процветала вендетта. В отместку за убийство или оскорбление горцы считали себя обязанными убить виновного или члена его семьи. Изначально это было механизмом сдерживания насилия — даже богатый и влиятельный знал, что за беспредел может поплатиться жизнью. Но порой ситуация выходила из-под контроля. Размах кровной мести в регионе был страшен — в Дагестане конца XIX века так гибло около шестисот человек в год. Муллы — по просьбе родичей виновника или по собственной инициативе — уговаривали мстителей простить ради Аллаха или взять «плату за кровь». Посредничество при разрешении конфликта и сама церемония прощения назывались на арабский манер маслаатом. Убеждать приходилось годами. Иногда объявленная месть висела над провинившимся кланом десятилетиями, так что не только сам преступник проводил остаток жизни в страхе и добровольном изгнании, но и над его детьми и даже внуками тяготело то же проклятие. Именно такие конфликты умел разрешать Дени Арсанов.
В наши дни кровная месть в Чечне и Ингушетии не исчезла. Она существует параллельно российским законам и, по сути, более приоритетна: тюремный срок для виновного не отменяет мщения. Многие кавказцы, включая Ибрагима, уверены, что традиционный институт лучше, поскольку «тюрьма часто не приводит к исправлению, а наоборот, усугубляет судьбу человека». По словам Арсанова, суды в республике нередко учитывают примирение семей и смягчают приговор. Убивают кровников редко, но длящееся годами ожидание возмездия само по себе считается суровой карой.
Государство пытается контролировать этот обычай. В 2010–2011 гг. комиссия по национальному примирению, которую возглавлял лично Рамзан Кадыров, помирила, по официальным данным 451 семью. И в то же время сам глава Чечни грозит кровной местью разным людям — от сенатора Сулеймана Керимова до родственников террористов.
Многие конфликты улаживаются традиционным путем, без административного ресурса. В 2019 году Ибрагим Арсанов пригласил меня на маслаат в селе Гехи. Кровная месть тянулась с 1996 года. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда в 2007 году односельчанин жертвы убил человека из рода преступника. После многолетних переговоров при посредничестве местного имама семьи согласились на «взаимозачет» и простили друг друга.
Это было грандиозное зрелище: толпы людей в черном по разные стороны большой площади; виновный в опущенном на глаза остром капюшоне идет через пустое пространство в сопровождении брата — дюжего бородача, рыдающего как ребенок. И отец убитого, откидывающий капюшон с обритой головы убийцы, чтобы тот снова без страха глядел на свет.
Со временем помимо текстов я начал делать фильмы и снова пришел к Арсанову с просьбой сообщить о ближайшем маслаате, чтобы я мог его снять. Ибрагим воспринял мою просьбу даже с большей серьезностью, чем я рассчитывал, и решил по примеру благородного предка впервые в жизни примирить враждующих лично. Благо уважение к шейху распространялось и на его потомков.
Примирение первое. Кинжал для миротворца
В декабре 2021 года Ибрагим сообщил, что его усилия вот-вот увенчаются успехом. В ингушском селе Пседах финансовые разборки закончились пальбой. Одному парню пуля попала в ногу. Никто не погиб, так что дело обещало быть простым. Я собрался и прилетел в республику. Черная «Лада» привезла нас в село. Именитого гостя в стильной кепке-аэродроме провели в дом. У порога с ним едва не столкнулась шустрая девочка в наушниках.
Со всех сторон неслись приветствия:
— Да будет добрым твой приход!
— Да убережет тебя Аллах!
Навстречу поднимались люди, приехавшие ради маслаата из Северной Осетии и Чечни:
— Ибрагим, мы обратились к тебе, поскольку твои предки еще до депортации мирили кровников, из врагов делали братьев.
Арсанов уселся на почетное место во главе стола, и переговоры начались. Точнее, это был пир. В больших чашах дымились куски мяса — крупные, словно нарубленные топором. Перед каждым гостем стояла плошка с бульоном. Три десятка мужчин ели, пили, обсуждали родственников, бытовые дела и произносили цветастые фразы в духе средневековых рыцарских романов.
— Наша главная цель — вне зависимости от власти жить спокойно, свободно и по справедливости, — вещал Ибрагим.
— Да, ты прав, — горячо подхватывал человек в суфийской тюбетейке. — Если живешь по совести, всегда будешь правым. А если неправ, далеко не уйдешь.
Не касались лишь главного, ради чего все собрались. Так прошло около двух часов. Меня пытались накормить, но в целом не обращали внимания — похоже, оператор воспринимался таким же атрибутом эксцентричного правнука шейха, как клетчатый пиджак.
Когда еда уже заканчивалась и гости сыто откидывались на спинки стульев, пожилой житель Пседаха наконец обратился к Арсанову:
— Ибрагим, пока не пролилась кровь, пока разговоры недоброжелателей не испортили дело, надо все сгладить.
Арсанов кивал, обещая поехать к противоположной стороне, встретиться с местными членами братства, основанного прадедом, и довести до них, что надо примириться. Прощение он изображал как высшее благо для раненого, который поклялся отомстить:
— Мамед из тейпа Гендарганой потерял сон, лишился покоя. Мы хотим освободить его, предложив достойный путь. Но он не принимает его. Беда обрушилась на него и сломила, так и живет с тех пор.
Все попытки Арсанова достучаться до Мамеда были тщетны:
— Он хороший, уважаемый мужчина. Но если эту проблему вовремя не решить, она превратится непонятно во что.
Собравшиеся согласно кивали. Но тут послышался одинокий голос. Он сообщил, что до раненого дошли слухи, будто родственник стрелявшего грозил кому-то, что пальнет в него так же, как в Мамеда. Молчание толпы, и без того почти не шумевшей, пока говорят старшие, сделалось и вовсе гробовым. Подобное хвастовство было вопиющим нарушением этикета. Семье виновного следовало молить о милости, а не бравировать преступлением.
— Валла! — воскликнул Ибрагим, которого сказанное явно застало врасплох. — Вот почему надо быстрее мирить враждующих! Сплетни копятся как снежный ком.
Он жалел, что не уговорил Мамеда на маслаат, беседуя с ним летом, еще до появления слухов. Тогда раненый отказался — слишком быстрое прощение считается дурным тоном. Преступнику нужно время, чтобы осознать вину, а другим не должно казаться, что объявление мести — пустая формальность.
Теперь пауза была выдержана, однако прощать семью, которая не раскаивается и даже козыряет проступком родича, еще более неприлично.
Старейшины пытались замять неловкость:
— Не стоит слушать дураков. Мало ли кто что сболтнул сгоряча.
— Выстрелить может и женщина, для этого много ума не надо. Это не мужественность. Мужество — это остановить кровопролитие.
Ибрагим согласно кивал и обещал убедить хвастуна попросить у раненого прощения.
Наконец старейшина в меховой шапке возвестил:
— Тейп Гендарганой сообщил, что они согласны нас выслушать в мечети их села. Мамед сказал, что ему нездоровится. Как только выздоровеет, он даст знать.
— Давайте помолимся и возвеличим пророка Мухаммада, — завершил беседу Ибрагим.
На прощание Арсанову вручили большой кинжал с резной ручкой и ножнами из темной кожи. Даритель слегка потянул рукоять, обнажая краешек лезвия.
— Пусть из этого выйдет что-то хорошее! — улыбнулся Ибрагим.
Назад он ехал в превосходном настроении. Арсанов был уверен в близости примирения и умилялся подарку:
— Кинжал — это, по сути дела, некая коронация, — важно говорил он. — Это обязывает. Тут не можешь позволить себе сачковать. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.
Однако его планы не сбылись. Через несколько дней пришла новость — Мамед тоже прострелил обидчику ногу. После чего семьи примирились без лишних церемоний — все были квиты. Узнав о провале своей миссии, Ибрагим ругался отнюдь не богословскими терминами. Я сперва подумал, что славный прадед был бы недоволен такой несдержанностью потомка. Но потом решил, что старец, застреливший казачьего атамана за непочтительные слова, мог быть и более вспыльчивым.
Темнел декабрьский вечер, мела метель, снежные хлопья оседали на плечах Ибрагима. Они с прадедом казались такими разными — подтянутый как струна шейх со старинных фотографий с моложавым лицом, темными бровями и острой седой бородой, и его потомок, променявший черкеску на пиджак, а папаху — на кепку-аэродром. Но во взгляде обоих читалось явное сходство. Милейший Ибрагим, вряд ли обидевший за свою жизнь хоть одного человека, боролся с яростью и залетавшими в нос снежинками, тяжело переживая неожиданное поражение. В тот день проиграли все почтенные чеченцы и ингуши, собиравшиеся на пиршество в Пседахе. Выиграла лишь девочка с меховыми наушниками в виде двух зайчиков. Она резвилась между серьезными гостями, которые думали, будто вершат чьи-то судьбы, тогда как Мамед, сказавшийся больным, уже все решил за них. И ей было весело.
Примирение второе. Полицейский дворец
Если на пиршество в Пседахе Ибрагима везли среди бела дня со всей подобающей торжественностью, на вторые переговоры о примирении мы добирались украдкой, под покровом ночи. Пригласивший Арсанова родственник убийцы не имел права появляться в селе убитого. Это был немолодой человек в каракулевой папахе, с усталым, словно выцветшим лицом.
— Я не говорю, что они сразу зарежут, убьют. Но совесть надо иметь, — пояснил он.
Четверть века назад член семьи А-евых зашел в отделение милиции села Барсуки и застрелил младшего лейтенанта Гурсмана Оздоева — то было время Первой чеченской войны, когда многие преступления сходили с рук. С тех пор убийца жил отшельником за пределами родины. Оздоевы не поднимали шума, но и простить отказывались.
— Комиссия по примирению из Магаса сколько туда ходила, — причитал старик А-ев. — Даже президент Зязиков просил. Евкуров отправлял туда людей.
Он с трудом подбирал слова на неродном ему русском языке. Боковые стекла машины запотели от дыхания, за ними мелькали редкие огни фонарей. Родственник убийцы благодарил семью жертвы за то, что относились к его клану по-человечески, не оскорбляли. Огорчение их отказом мириться прорвалось лишь однажды.
— Родители живы были тогда, — вздохнул он. — Им боль, что не простили.
На пустыре у окраины села мы сменили машину — дальше А-ев сопровождать нас не мог. Новым водителем был его односельчанин — «нейтральный человек другой фамилии, другого рода», как пояснил старик.
— Надеемся, дай Аллах, — сказал он на прощание. — Может, время подошло, и ради хороших людей получится. Мы всех просим, чтобы обиду снять.
Машина проехала вдоль длинного кирпичного забора и остановилась у распахнутых ворот — Арсанова ждали. В глубине двора виднелся дом — массивный, двухэтажный, похожий на крепость. Снизу был только вход, на втором этаже светились окна и мерцала длинная белая балюстрада. Из дверного проема выходили мужчины. У тех, кто не накинул куртку, на плечах поблескивали погоны.
— Буквально все из этой семьи служат в разных чинах в полиции, — шепнул Ибрагим. Едва заметив, что его сопровождает человек с камерой, полицейские запретили снимать видео и записывать звук, так что дальнейшее я рассказываю, полагаясь на память. Картину того вечера я вижу четко, и лишь ее необычность заставляет опасаться, что воображение за прошедшие годы дорисовало некоторые детали, придавшие этому разговору сходство с восточной сказкой.
Если снаружи дом Оздоевых напоминал крепость, внутри он больше походил на дворец. Нас провели в большой зал, где стоял богатырских размеров стол. Он не ломился от яств, как в Пседахе, или я на эти кушанья вовсе не обратил внимания, поскольку в глазах рябило от погон. Сидели за столом, стояли возле него и даже толпились на лестнице одни лишь силовики. Они были разного возраста и званий, словно весь их жизненный цикл свершался в этом загадочном месте. Тут они зарождались, тут множились звездочки на погонах, и по мере превращения из простых сержантов в лейтенантов и майоров они перемещались к почетной стороне стола. Там восседал глава семьи — полковник в отставке, старший брат убитого милиционера.
На сей раз к делу перешли быстро, без лишних славословий и здравиц. Ибрагим сказал, что преступление было совершено в состоянии аффекта, минутного срыва. После четверти века, пока убийца скитался, а вся его семья оставалась в напряжении, милосердно будет простить. Участники конфликта стареют, вырос сын погибшего. Нельзя взваливать бремя вины и мести на плечи нового поколения.
Полковник выслушал Арсанова с внешней благожелательностью. Он ответил, что с самого начала род Оздоевых знал, кто убийца, располагал всеми полицейскими ресурсами, но никуда не обращался, не преследовал виновного, довольствуясь лишь объявлением кровной мести согласно обычаям. Но одних слов сожаления недостаточно. Раскаяние должно быть деятельным. Пусть преступник сам придет в полицию и сознается. Тогда семья рассмотрит вопрос о прощении. Сколько убийца просидит в тюрьме — три дня или три года, для них не важно.
Уговоры были тщетными. Полковник твердо стоял на своем. Арсанов пообещал донести его позицию до семьи виновного, встреча закончилась. Когда мы вышли на свежий воздух, Ибрагим печально покачал головой. Раскаяние раскаянием, но в добровольную явку с повинной он, похоже, не верил.
На обратном пути водитель разговорился. Он тоже считал, что надо прощать:
— Наш отец то ли двух, то ли трех казахов убил из-за женщины. Если б амнистию не дали, до сих пор бы сидел.
В отличие от кровников, он не был скован этикетом, и вскоре я услышал, что убийству в Барсуках предшествовало унижение. Милиционер вел себя грубо, вот человек и не выдержал. Это не оправдывало преступника, но позволяло его понять и облегчить путь к прощению.
Ибрагима задевала неуступчивость родни жертвы. Он вспоминал слова полковника, что трое или четверо его родственников недавно умерли от ковида. — Мы и так в большом риске, пора простить, пока месть не перешла молодым. Все равно человека не вернешь. Даже если убить, ничего не исправишь.
— Но ведь если убийца раскаялся, нормально ожидать от него явки с повинной? — спросил я. — Это ведь взвешенная позиция?
— Взвешенная, но бессмысленная, — отрезал Арсанов. — Надеюсь, Оздоев поразмыслит и согласится.
Но полковник не согласился. Вскоре он и сам умер от ковида. Бремя кровной мести перешло от старшего в семье на детей убитого милиционера, и они живут с ним до сих пор. А через три месяца после визита в полицейский дворец началось полномасштабное вторжение в Украину, и нам надолго стало не до примирений.
Примирение третье. Плата за кровь
К войне с Украиной Ибрагим отнесся без радости — как и большинство чеченцев. Даже молодые помнили, на что способна российская армия, и у них не было иллюзий, что в Украине будет как-то иначе. Мать контрактника из Урус-Мартана почти оправдывалась в разговоре со мной, что «сын не убивает, он на постах работает. Наши ребята, которые туда пошли, — дети войны чеченской. Они понимают, что тут творилось, и контролируют, чтобы солдаты из других регионов не издевались над людьми».
Арсанов ни с кем не спорил и все больше времени проводил с семьей в родовом селении Шалажи. В 1991 году его жители отделились и от России, и от Чечни, провозгласив себя отдельной республикой. Они полушутя-полусерьезно надеялись наблюдать за конфликтом со стороны. Но, конечно, ничего не вышло — село страдало и от нападений боевиков, и от зачисток федералов, и от кровной мести, ставшей в те годы обычным делом. Может, поэтому Ибрагим, пусть и не столь умело, как великий предок, пытался мирить людей. А что его усилия были тщетными, так и куда более именитые миротворцы в наше время остались ни с чем.
От независимой республики Шалажи сохранились лишь воспоминания. Ее первый и единственный президент, неугомонный Руслан Закриев, провел последние годы жизни судясь с Джеймсом Кэмероном. По мнению Руслана, американский режиссер украл у него сюжет блокбастера «Аватар». Время мечтателей заканчивалось.
Поначалу Ибрагима приглашали выступать перед солдатами, отправлявшимися на фронт. Арсанов не отказывался, но речи суфия были столь миролюбивы, что от него вскоре отвязались.
Прошло два года. Я почти забыл о нашей давней затее. И вдруг приятель вновь позвонил мне и пригласил на примирение. Я немедленно вылетел в Чечню.
Грозный изменился мало. Украинский дрон еще не влетел в бизнес-центр, на смотровую площадку которого я когда-то водил иностранных туристов — это произойдет лишь в 2025-м. Но на стене в центре города уже появился огромный мурал с Рамзаном Кадыровым в боевом снаряжении, на фоне танка, с золотым позывным «Дустум» на груди. Ниже были сподвижники с серебряными табличками — «Талиб», «Легион», «Борец», «Абрек»… Хозяйка гостиницы рассказывала про соседа, который ранил себя в ногу, получил компенсацию и теперь строит дом.
Кровная месть была объявлена из-за убийства, случившегося пару месяцев назад. Двое солдат — один из Малгобека в соседней Ингушетии, другой из Грозного — повздорили, и ингуш застрелил чеченца. Убийце предстоял трибунал, но светское наказание не отменяло кровной мести. Асламбек, двоюродный брат погибшего, рассуждал: «Мы по исламу имеем право забрать свою кровь. Но также можем простить, и это лучше по религии».
На сей раз примирение пошло так споро, что Ибрагим даже ворчал: «Слишком быстро схема срабатывает». Решающую роль, по словам Асламбека, сыграло то, что виновный — единственный сын в семье, у него семь или восемь малолетних детей и старая больная мать:
— По ее просьбе приезжали к нам старейшины, и наше сердце смягчилось.
А главное — Асламбек надеялся, что от прощения будет благодать брату в загробном мире.
Родственники виновного собирались в Грозном у мечети имени халифа Абу Бакра. На стеклянной двери красовался плакат с перечеркнутой мобилой: «Прерви связь с творением, воссоединись с Творцом».
Ибрагим приехал одним из первых — до момента примирения над семьей убийцы еще висела опасность. Поэтому их должны были сопровождать представители стороны жертвы. Это было по большей части формальностью, но Арсанов отнесся к делу ответственно. Он даже надел папаху — посчитал кепку-аэродром неподходящей для столь торжественного дня.
Постепенно съезжались богословы и старейшины. Бородатые туркхи — распорядители суфийских обрядов — стояли в традиционных бешметах, опершись на посохи.
— Иншалла, все обойдется, — волновался один старейшина. — Сложная работа. Из первого микрорайона взяли имама, из второго взяли муллу. Виновных мы по шариату наказываем, миллион за убийство выплачиваем. Сегодня будет конкретно дан ответ.
Ибрагим степенно прохаживался среди толпы, отвечал на многочисленные приветствия и сам выражал почтение старцам. Но вот аморфное скопище людей шевельнулось, упорядочилось и двинулось к дому убитого. Арсанов был в первых рядах. Лишь когда впереди замаячила толпа встречающих, он отошел, уступая место ингушским старейшинам.
Десятки человек в темных одеждах шагали по улице, которая два месяца была для них запретной. На сей раз маслаат был без присутствия убийцы — тот сидел под арестом. Но мрачная торжественность шествия была не меньше, чем в давние годы, когда виновного приносили как мертвеца на похоронных носилках и отдавали на милость родителям жертвы. Лица пожилых людей были суровы, и все же в них чувствовалось почти детское ожидание чуда. Ведь сложно, почти невозможно искренне простить убийцу близкого.
Две толпы стояли лицом к лицу. Грозненцы пытливо глядели на ингушей, а у тех даже старейшины опускали взгляды. Наконец один из приезжих заговорил.
— Сегодня из-за этой ситуации наше мусульманское братство не заканчивается, — сказал он по-чеченски.
Принимающая сторона молчала.
— Вот сын Османа-муллы Бадруддин-мулла. Вот Лом-Али, Абубакар, Магомед, — перечислял старец богословов, собравшихся, чтобы просить о милосердии. Среди них особым уважением пользовались прямые потомки Пророка. Мало кто мог им отказать.
— Ради Аллаха, ради посланника Аллаха, ради уважаемых людей прошу простить нас, — голос старейшины дрожал от напряжения. — Понимаем, что тяжело, но если вы можете простить…
Седобородые старцы в папахах замерли, склонив головы и ожидая решения семьи убитого. Наконец пожилой чеченец с могучей шеей бывшего борца прервал молчание.
— Во имя Аллаха милостивого и милосердного. Убийство — самый ужасный грех. Да убережет нас от него Всевышний! Те, у кого смягчаются сердца от слов Пророка, кто готов одолеть свою злость, чтобы простить, — такие люди боятся Аллаха.
Старики с обеих сторон утирали слезы умиления.
— Тем, кто делает добро, Аллах уготовал рай, — продолжал чеченец, постепенно возвышая голос. — Придя под сенью Корана, мы говорим, что прощаем кровь ради Аллаха. Мы прощаем вас ради Аллаха!
Обе толпы дрогнули, по рядам пролетел возглас «Альхамдулиллах!» — «Слава Богу!» Все молитвенно сложили руки для дуа — личной мольбы.
Ряды смешались. Ингуши чинно, по очереди, шли обниматься с чеченцами, вполголоса приговаривая: «Аминь». Чуть в стороне родственники погибшего вежливо отказывались принимать миллион, а дарители настаивали:
— Все, что мы привезли, положено для сирот. Не просите забирать это обратно, по шариату нет такого права у вас.
Ингушский туркх с золотыми зубами обнимал чеченца, объявившего о прощении:
— Пусть тебе это зачтется в будущей жизни!
Двое стариков поздравляли друг друга:
— Наша работа завершилась, теперь между нами мир.
— Все прошло как должно, — радовался Ибрагим. — Душа усопшего успокаивается не от мести, а от прощения.
Пусть и не как единоличный примиритель, а как рядовой целой армии богословов, он справился с задачей — и сдержал данное мне обещание.
Праздник вспыхнул и почти сразу погас. Толпа стала расходиться, и вскоре улочка была такой же пустой, как до церемонии.
