Переплывающий через Отчизну. Работа с памятью
Предположим, где-то существует галерея почетных шопоголиков. Так вот, портрета художника Хасанова там нет. Хотя тот, кто видел Ильгизара по воскресеньям в казанском парке имени Тинчурина, счел бы его поведение одержимостью. Самому основоположнику профессионального татарского театра Кариму Тинчурину то, что происходит здесь, в километре от берега Волги, могло бы показаться странноватой постановкой: на асфальте разложены посуда, инструменты, старые шмотки и в великом количестве предметы, о назначении которых остается только догадываться. Это — казанская барахолка.
Ильгизар всегда здесь что-то покупает, на этот раз прозрачный сосуд причудливой формы — реторту. У него в мастерской уже три коробки всякой химической посуды. Он делает экспозицию для музея Менделеева. В трех часах езды от Казани находится город Менделеевск, где когда-то купцы-промышленники Ушковы основали одно из старейших в России химических производств.
— Там великий Менделеев бывал, великий Пастернак жил какое-то время — его отец от армии «отмазал», отправил сюда, и он сидел в военно-учетном столе на заводе Ушкова. Это целая династия была Ушковых, младший был одним из первых, кто поддержал Художественный театр. Его часто куркулем называют, но извините: ты даешь Станиславскому деньги на развитие театра — какой же ты куркуль после этого?
Остаточное культурное явление
Хасанов описывает феномен блошиных рынков по аналогии с остаточным алкогольным явлением — похмельем, которое, как известно, обычно случается по утрам. И блошиные рынки во всем мире работают утром, часов до одиннадцати-двенадцати.
— Это тоже культура, какие-то отголоски ее. Вот, например, Серебряный век здесь как представлен? Какой-то случайной вазой, осколками, фрагментами. И вот это все порождает интересную штуку для антропологов, художников и музейщиков: ни один антикварный салон не будет продавать фрагменты и осколки, а в Европе на блошинке и ценности находят. Скажем, бижутерию продают, а в ней может валяться ценное кольцо какой-нибудь династии. Я в Риме такое видел, попадалось мне. В Риме до последнего времени я бывал каждый год и жил по два месяца, недалеко от блошиного рынка, меня там знают.
Ильгизар знает, как это устроено здесь и там. По его наблюдениям, в Казани на «блошке» торгуют аутсайдеры с культурным и экономическим бэкграундом: и энтузиасты-краеведы, и те, кто не смог реализоваться в традиционной экономической жизни. А на Западе рынок работает так:
— Например, живет очень богатая бабушка, такая мать-кобра. Она хранит вековые семейные ценности. А дети у нее в Америке давно, да и те уже поумирали. Бабушки не стало — приезжают внуки. С жилплощадью, которая набита всякими непонятными предметами, надо что-то делать. Они приглашают очень хитрого эксперта, который видит только то, что идет на аукционы, в антикварные салоны, а остальное сбрасывается в копеечную скупку. Есть специалисты, у которых нет денег на содержание салона, но зато есть вкус, знание — где и что вытащить, найти. Вот эти «низовые» антиквары живут вокруг мусорки и порой находят очень ценные вещи. Безусловно, это лотерея.
Вопреки известной строчке Киплинга, Запад и Восток иногда все-таки сходятся. Например, в инсталляции Хасанова «Женское», где среди прочих объектов — женские сумочки-клатчи. Советские, итальянские, немецкие, размещенные на ткани в розовый горох, они должны передавать дух 60-х, но отсылают и к мрачным картинкам.
— На каждом из шестнадцати клатчей есть фотография барышни того времени. Фотографии я выбирал вольно, как стилист. Одновременно это немного напоминало страшные предметы, когда в концлагерях людей как бы утилизировали — страшное слово. Да, это вызвало и такие впечатления.
Дневник неизвестного человека
Обычно на заграничных блошиных рынках Хасанов ищет экзотику. Но что такое экзотика? Сегодняшний мерч через много лет может стать характеристикой эпохи. Так, чтобы понять, из чего «состоит» швейцарец, Ильгизар покупал в Цюрихе архетипические швейцарские ножи, но разных времен: «Один я, кстати, потерял, тут в Казани. Самый мелкий. То есть кто-то его получил. Я не переживаю, потому что это форма наследия. Я просто потерял, а человек нашел. Значит, это его».
Однажды на казанской барахолке художник Хасанов получил свое безымянное «наследство». На развале лежали три засаленных самодельных блокнота. Три части дневника. Кто его написал? Этого Ильгизар не знает до сих пор. Ему хватило денег только на одну тетрадь с 1956-го (год разоблачения культа Сталина на ХХ съезде КПСС) до 1958-го — года рождения самого Хасанова. Записи вполне заурядные: о погоде, о работе, о еде… Вокруг них художник создал историю, инсталляцию, которую потом купил московский Музей современного искусства «Гараж». Ее можно увидеть в Открытом хранении музея [часть фондовых запасников, доступная для посещения].
— Это проект про антропологию. На стекле неоновые листы из дневника, они постоянно меняются. Я сделал такую простую советскую табуретку, на которой общепитовская тарелка винегрета, рядом папиросы «Север», которые курили в 50-х. Чернильница, ручка и рюмочка. Он еще гнал самогон и иногда писал об этом. Я представлял, что он пишет на этом табурете. Рядом старые домашние тапочки, хлопковый спортивный костюм — это такая типология. Человек без имени и фамилии вел дневник 20 с лишним лет, то есть это серьезный человек. Такой Лев Толстой в своей простоте.
Фото: Музей современного искусства «Гараж»
Кажется, что современное искусство — это искусство месседжей. Какой смысл скрыт в старой табуретке, зачем Хасанов привез «неизвестного человека» в центр Москвы, из казанского парка Тинчурина — в парк Горького?
— Да, есть требования чего-то высокого или очень красивого. Или очень важного. Но понимаете, все уже устали придумывать это красивое и важное. Я хотел «влегкую» поставить хотя бы на время памятник, чтобы люди приходили и задавались вопросом: какого фига дяденька делает со своим винегретом, вилкой, хлебом надкусанным? Хлеб не настоящий, из пенопласта, все это театральное, но я сделал все качественно, чтобы было ощущение — все так и есть, настоящее. Я просто провоцирую простого человека, который живет, никому не нужен, никто про него никогда не узнает, через какое-то время и место захоронения сотрется. А вот, оказывается, не горят… i
«Рукописи не горят» — Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»
Ильгизар наугад открывает дневник и попадает в 16 декабря 1958 года: в Казани минус пять, а неизвестный отправляется в суд.
— Страшненькая такая история получается. Тут два имени, видимо, какие-то знакомые, их приговорили к смертной казни. За что и про что, тут не написано. Потом он пошел в магазин, купил продукты, потом готовил. Я почему его Толстым назвал? Толстой мне очень важен и не потому, что он учился в Казани. Важен как литератор. Лев Толстой — великий писатель, который умел любую человеческую фигуру с такими эмоциями сочинить, так портрет написать — у живого человека столько деталей нет! А этот неизвестный ничего не мог, но потребности у него такие же: заявить о себе: «я — летописец».
Дистилляция памяти
Мастерскую Хасанова можно сравнить с музеем — бесчисленные артефакты окружают тебя со всех сторон, и почти все они из прошлого. Он сравнивает мастерскую с кораблем, дно которого никогда не чистилось и покрылось причудливыми ракушками.
Советское прошлое сегодня в тренде. Ностальгией по СССР никого не удивишь, оно смотрит на тебя, звучит «из каждого утюга», особенно государственного.
— Я начал это коллекционировать не потому, что власть так решила. Хотя, может, и власть так же устроена. Я раньше удивлялся пожилым людям, которые вдруг начинают вспоминать детство. Мне казалось, это происходит на фоне ослабления мозговых функций, что они придумывают. А оказывается, нет. Я говорил с психиатрами. Оказывается, просто мозг начинает так работать — формируется исторический блок, потребность в этом времени. Человек разочарован той реальностью, в которую попал, даже когда все хорошо. Этот сухой остаток и есть твоя жизнь. Хотя на самом деле этого не было. В 30 лет я даже не думал, что буду интересоваться советской историей, советским предметным миром. Тогда я, как археолог, собирал по кусочкам Серебряный век, который был под легким запретом. Для меня это было важно. Сейчас я на «советской диете». Но я не болен, я с этим работаю.
На «блошинке» Хасанов покупает очередной советский брелок с рисунком красного автомобиля с одной стороны и знаком «кирпич» — с другой. Ильгизар видит по крайней мере три сотни оттенков красного. Сейчас в самарском филиале Третьяковки представлена его инсталляция «Красное». Здесь, в пространстве восстановленной фабрики-кухни 30-х годов, облаком висят 300 красных артефактов, среди которых немало советских игрушек.
— В этом тоже есть антропология. Почему зайчики, слоны, мишки всякие, почему они красные? Я в Европе такого количества красных игрушек не видел, они всякие есть, и красные попадаются, но чтобы вот красные-красные без конца! Ну я-то понимаю откуда это. Это идеология, программирование идет. Предполагаю, что такую сильную задачу в ЦК партии не ставили. Но покуда у нас красный флаг, красный галстук и все у нас кумачовое, то оно и было нормой. Чтобы ты к этому привыкал через бытовые предметы, и красный становился твоим родным цветом. В комедии Георгия Данелия «Мимино» герой Фрунзика Мкртчяна пытается купить сыну игрушечного зеленого крокодила, но в магазинах только красный. Великий режиссер, он знал, что делает.
У Хасанова есть игрушечный красный конь. В Самаре, кстати, представлены работы Петрова-Водкина. Конечно, не «Купание красного коня» — тот в Третьяковской галерее в Москве. Своего красного коня Ильгизар даже купал в речке Казанке, которая делит столицу Татарстана пополам.
«Смена» и буржуазия
Художник Хасанов не живет прошлым. Во-первых, в советское время он был «трудоустроен» дворником и сторожем, а деньги зарабатывал только картинами. Во-вторых, Ильгизар Хасанов стал одним из основателей казанского Центра современной культуры «Смена».
Сегодня «Смена» — свежая актуальная площадка для экспозиций, книг, дискуссий и мастер-классов. А тринадцать лет назад это было красивое, но запущенное здание бывшего склада МВД возле железнодорожного вокзала. Некий предприниматель планировал переоборудовать его под офисы. Но предприниматель был коллекционером, и художнику Хасанову и его сыну Роберту (он строитель) удалось уговорить бизнесмена на эксперимент. Старт «Смены» был оплачен из гонораров Ильгизара и Роберта за проект для музея Максима Горького. Сейчас появились «СИБУР» и «Татнефть» — они помогают платить часть зарплат и аренду.
— В Казани нет буржуазности в современном искусстве. Должна быть буржуазия с определенным бэкграундом и желанием делиться с людьми, амбициозно создавая свои коллекции. Тогда они становятся немножко Щукиными и Морозовыми. И тогда таких институций будет не одна, а три, четыре, много. Но в Татарстане буржуазия к изобразительному искусству холодна. Искусство было в книжном деле, в быту. Но говорить об искусстве как о потребности нельзя. Вроде ислам не позволяет. Тут нельзя изображать лицо пророка, потому что его никто не видел, и к тени нужно деликатно относиться. Ничто современное здесь не приживается. Вот сейчас только через много лет появилась пара небольших камерных галерей.
Москва удаляется от Парижа и Нью-Йорка, а мы удаляемся от Москвы. И это не вопрос расстояния; сколько между столицей и Казанью? Всего 800 километров.
Так Хасанов говорил десять лет назад, на заре «Смены». Изменилось ли сегодня «художественное» расстояние между столицей и регионами?
— В Москве галереи появляются каждый день и каждый день исчезают. Как я понимаю, это зависит от количества барышень с достатком и желанием что-то открыть. Там аккумулируются деньги. Наверное, это нормально, страна большая. А Казань — tabula rasa, чистый лист, на котором что ни напиши, мало кому интересно. Все стараются уехать в метрополию, туда, где события, иллюзии.
Что хотел сказать художник?
Инсталляция Хасанова «Женское» в ЦСК «Смена». Фото art16.ru.
«Да к чему вообще все это современное искусство?» — скажут те, у кого при встрече с ним возникает синдром мгновенного отрицания. «Зачем три площадки, тут поди разберись с одной», — осторожно заметят зрители, измученные разгадыванием идей и смыслов. Ильгизару Хасанову всегда были малоинтересны месседжи. Ему кажется, что в них много нравоучительного. Он исследует абстракции, пластичность, живописный мир. Ну искупал он пластмассового коня на колесиках в речке. Или нарисовал что-то кривое. И что?
— Я хочу материализовать то, что меня волнует. В прошлом, когда я был молод, этого было нельзя. Даже натюрморты с бутылками одно время было опасно рисовать. Говорили: «Это нехорошо. Вы молодой, вы рисуетесь. Надо с алкоголем бороться». Я говорю: «Это не алкоголь. Это великий Джорджо Моранди, который всю жизнь бутылки рисовал». Но этого не объяснишь людям.
Когда речь идет о современном искусстве, публика считает себя обязанной непременно увидеть месседж. Даже там, где его нет. И эти фантазии, это право у зрителей не отнять. Хасанов начинал как живописец-ориенталист. И тоже с фантазиями.
— Я создавал свои мифы, сочинял. Все, что мне нравилось, это сказки. Не фантастика, а сказки. Я сочинял их сам, читал в библиотеках. Я любил фактуру, любил разглядывать старые стены, видел там узоры. Я довымышлялся до того, что в Шотландии, когда я выставил свои восточные опусы — какие-то города, какие-то строения — ко мне подошел профессор-археолог из университета Глазго и сказал: «Давно вы были в Сирии?» А я там вообще ни разу не был, я путешествую в своей голове, далеко не еду.
Археолог ему не поверил: «Вы рисуете все, что там есть». Профессорское восприятие картин Хасанова казалось логичным: шел 1991 год, и это было воспринято как отклик на «Бурю в пустыне» i «Буря в пустыне» — военная операции 34 стран антииракской коалици. Сирия входила в коалицию . «Он мне объяснил, что я несу месседж».
А в Праге, например, случилось обратное: аудитория уловила настроение художника. Сам Хасанов тогда в Прагу не поехал, но представил картины, как он описывает, «серенькие и сырые, был у меня такой период». Спустя какое-то время его приняли в Общество Франца Кафки i Франц Кафка — представитель модернистского направления в литературе, а также литературы абсурда. Родился, жил и умер в Праге. .
— Мне дали очень красивую медаль и диплом! Я люблю абсурд, к тому же я очень любил Кафку — его все полюбили, когда открыли во время Перестройки — любил Ионеску, и еще раньше нашего великого Платонова. Мой любимый художник Магритт. Я люблю все парадоксальное, новые смыслы, причем очень странные. В абсурде мне легко, потому что я люблю все двигать, разыгрывать. Абсурд хорош в искусстве, в жизни он не жилец. Хорошего мало. Энтропия начнется. Поэтому наша жизнь сегодняшняя… Ну кто думал, что такое будет? А в искусстве ты можешь экспериментировать, чтобы наслаждаться сложностью этой жизни, потому что всем кажется она очень простой — поел с утра, что-то кому-то сказал, на работу сходил — и все. А на самом деле все интереснее.
Гусары — молчать!
Последний раз Хасанов был за границей в Турции пять лет назад. Не на отдыхе, на выставке. Говорит, что устал ездить, путешествия позади. Хотя он много где побывал, и само его имя Ильгизар предполагает дорогу. Имя тюркское, где «иль» — отчизна, «гизар» — переплывающий. Переплывающий Отчизну. В детстве он смущался:
— Имя длинное, непонятно, куда ударение ставить. Пока сообразишь, куда «ударять», забудешь, о чем говорили. У меня и отчество не короткое — Ахмедсафович.
Детство у Ильгизара было спортивное. Он много тренировался, хотел быть военным: «нужен результат», «Отечество в опасности». Цель была ясна, средства ее достижения — эффективны и полезны. Потом в одночасье все изменилось. Юный Хасанов встал на поэтические рельсы, стал цитировать Пастернака — «жизнь прожить — не поле перейти» — в общем, на него, как он сам говорит, «упал художник».
— Я сильно влюбился — в мою будущую жену, с которой мы до сих пор живем, а знакомы 50 лет. Это круто, да. Столько люди не живут. Влюбленность — сильный инструмент. Кажется, она может тебя сделать совсем другим.
В армию Ильгизар все-таки пошел. «Потащили», — уточняет он. Там он понял, что армия совсем не для него. Когда-то он просто придумал блестящий мир гусар, офицеров, чести и достоинства. А в армии пришлось рисовать Ленина и героев-пограничников. Когда все это осталось в прошлом, Хасанов окончательно встал на путь искусства и влюбленности, по которому идет до сих пор.
— Ты можешь влюбляться во что хочешь: в предмет, в женщину, которую не обязательно трогать руками, не обязательно даже подходить. Для художника другого питания нет, это вид энергии. Иначе ты будешь делать, что скажут другие — «хочешь картинку с забором — нарисую, хочешь без забора — пожалуйста». Я таких много вижу. А те, кто способен к рождению смыслов, символов и значений, умеет свои рефлексии тонко перевести в новую ткань — вот такого человеческого материала немного. Когда ты попадаешь в эту среду, с этим расстаться уже никак не хочется. Но там нужна влюбленность и свобода.
