В разгар «оттепели» 21-летний ленинградец Юрий Тараканов-Штерн специально нарвался на уголовное дело, чтобы отправиться в лагеря к «политическим». Так он рассказывал об этом в современности.
Отсидев в мордовском лагере и во Владимирском централе, он попытался бежать из СССР, откуда тогда не выпускали, вплавь по Каспийскому морю на надувном плаще. Потерпев неудачу, он не остановился и устроил политический хэппенинг — нашел камень, похожий на Голгофу, выбил на нем посвящение жертвам сталинских репрессий и поставил у Финляндского вокзала.
Тараканов-Штерн умер в апреле 2026 года в 86 лет. «Бумага» публикует интервью, которое Юрий Павлович дал летом 2025-го на Сестрорецком кладбище, где когда-то работал каменщиком. Он готовил новую политическую акцию.
Читайте, почему молодой эрудит, боксер и сын полковника советской армии захотел стать политзаключенным и оправдались ли его ожидания.
— В 18 лет вы разрабатываете план жизни. Что в него входит?
— Первым пунктом – отсидка в политическом лагере. У меня отец — полковник, прошедший войну, и ему пришлось быть коммунистом, но во времена Хрущева он всё равно принес домой самиздат про лагеря. И у меня случился радикальный кризис: жизнь казалась очень хорошей, но оказалось, что это кровь и грязь. И с тех пор я принял правило, которого и придерживаюсь – верить только тому, что видел своими глазами. Поэтому я решил узнать жизнь страны со всех сторон – сделать три поездки по России, а потом сесть в лагерь, чтобы разобрать, правда ли была у Шаламова и Солженицына?
Я поехал смотреть мир в Крым, в Ташкент, где работал хлопкобором, и в Батуми, где меня первый раз и арестовали. Как поется в итальянской песне, не забываем первое воровство и первый арест. Поскольку я довольно общительный человек, то познакомился с двумя мужчинами – один, отсидевший 25 лет, мечтал, что когда-нибудь устроится сторожем на море, а второй, по фамилии Гуселетов, еще фигурировал в моей судьбе. Вместе мы заселились в дешевый номер на коек 40 и начали обсуждать возможность перехода границы. На следующий день нам предложили за ту же плату переехать в отдельный номер, сказав, что в общем скоро начнется ремонт – по наивности, я ничего не заподозрил, а ведь Батуми – пограничный насквозь прослушиваемый город. И нас пришли арестовывать – помню эти подвалы батумского КГБ, куда носили обеды из ресторана, но вместо унитаза стоял роскошный кувшин. Но меня отпустили – дела в итоге не было, только разговоры.
В этих поездках я понял, что Ленинград – это не Советский Союз, вся страна живет иначе. Надо было найти ответ и на второй вопрос – про лагерь.
— Как вы решили выполнять второй пункт?
— Вернувшись в Ленинград, я организовал кружок. Например, с моей тогдашней девушкой Жанной Проскуриной и Галиной Тюкиной мы подготовили плакаты к выборам – «Не голосуйте за коммунистов, мы требуем двухпартийную систему, нормализации промышленности, отношений с демократами» – элементарные правила. Сейчас, будучи взрослым и знающим многое, я бы сказал: если бы таких мальчишек послушали, сохранилась бы советская власть, которая бы не потеряла возможность к развитию.
Но формально посадили меня за другое – в библиотеке на Фонтанке мне удалось взять газеты на английском языке. Обычным советским гражданам давали только Daily Worker. Но как-то раз я пришел, при костюме, и сказал девушке (наверное, она из-за меня пострадала), что мне для терминологии нужен The Times. Барышня покраснела, ей было неудобно отказать – и я получил желаемое. А там по накатанной пошло – запись в карточке же уже была. И я нашел статьи откровенно антисоветского содержания и начал переводить их, чтобы распространять. Потом в КГБ эксперт дал заключение: переведено всё правильно, что мне было приятно. А отпечатывала их на «Эрике» моя соратница Галина Тюкина, которая потом стала моей женой. Как замечали мои знакомые, но я на это не обращал внимания, слежка за мной уже была после ареста в Батуми. Поэтому, полагаю, всё, что мы делали, было под надзором – и прямо перед выборами меня взяли (Тараканова-Штерна арестовали 9 февраля 1962 года, выборы в Верховный Совет СССР прошли 18 марта — прим. «Бумаги»).
— Как строилось дело?
— Меня обвиняли в антисоветской агитации и пропаганде – статья 70, часть первая. Но не сказать, что я был против государственных властей, что существенно – я был против однопартийной системы.
По делу я шел один, и это очень хорошо. И в лагере, и на пересылках если ты один – значит, никого не заложил и ты свободен. Тем не менее на допросах из меня пытались вытрясти информацию про подельников: «Мы же знаем, что Тюкина печатала копии переводов!» Я отвечал, что я. В КГБ ухмылялись: «Вы же не умеете!» — «Одним пальцем!» Через день они принесли признание Тюкиной, что печатала она. На что я ответил, что Галя себя оговаривает, дабы сделать мне легче.
Допросы шли очень долго, хотя я ничего не скрывал. Для взрослого мужчины дело плевое, за 15 минут можно было бы разобраться, но для гэбэшников я оказался загадкой – они не могли догадаться, что я сам хочу получить срок. Вел я себя вызывающе, спрашивая: «Ну чем вы отличаетесь от фашистов? Давайте разберем». Помню кое-кого из них, например, полковника Рогова (К.Г.Рогов — начальник следственного отдела УКГБ — прим. «Бумаги»). Потом ряд своих собеседников я увидел в книге разведчика Джона Баррона «КГБ сегодня».
Следствие длилось четыре месяца – из-за бюрократической неадекватности системы. Содержался я в тюрьме, где есть камера Ульянова, она держится открытой, а снаружи вокруг Большой дом (в тюрьме на Шпалерной улице, 25 в 1895—1897 содержался Владимир Ленин, сейчас это СИЗО — прим. «Бумаги»).
Тем не менее я был доволен: в камере чисто, была вода, что редкость, хорошее питание, гимнастикой заниматься начал. А главное – была возможность брать очень интересные книги. Там удивительная библиотека. В книгах сохранились печати, начиная с большой печати третьего отделения, закорючка ОГПУ и усложняющиеся печати КГБ – наследственность сохранялась. Моим сокамерником, например, был король питерской фарцовки Гейхман (стукач, как все фарцовщики). Всё это кажется веселым, но была и интонация мрачноватая – я же начитался про расстрелы в спину. На допросы проводили в другое здание – по длинному наклонному коридору. Идешь и не знаешь, что случится.
ГБ [КГБ], по моему мнению, тогда делилось на три группы: одна – еще чокнутые советские джугашвилические. У меня был такой прокурор, который, к примеру, меня однажды упрекнул, что я вру. На что я инстинктивно стукнул кулаком по столу: «Кому вы это говорите!» Кажется, это вызвало у него уважение ко мне: «Что курить будете?» Услышал от меня, что сигареты, и решил меня проучить. Встал, пыхнул: «А вот товарищ Сталин трубку курил» – и показал, каким надо быть. Другая группа гэбистов – «а как с этим народом иначе?»
В реальности особой угрозы не было – я же сам добился, чтобы меня посадили.
— Можно же было проще – хулиганка.
— Я хотел быть именно с политическими. Прямо сказать, то, что я потом увидел, меня поразило: сесть – было удачным решением. Если бы сейчас недалеко от Петербурга был бы политлагерь, я бы 80 % времени проводил бы там, иногда в города выходя. Там люди отобранные со всего Союза! Если тебе дают книгу на английском, то не спрашивают, знаешь или нет – знаешь обязательно. После лагеря мне было трудновато общаться с обычными людьми – все они казались мне галькой, уж больно однообразными.
Я попал в «семерку» в Мордовии: громадный лагерь с маленькими деревцами, окруженный большим лесом. Мы, заключенные, часто формировались в так называемые «колхозы». Я был в колхозе из четырех человек – вместе с Алексеем Илларионовичем Голубом (химик, который во время командировки в Голландии попросил политубежища, потом вернулся в СССР, раскаялся и был посажен на следующий день после пресс-конференции), с Ткачевым, сыном знаменитого актера, с Сашкой Уманским, который меня потом познакомил с Бродским, ведь знал его с детства. Там я познакомился с другим моим ближайшим другом Алексеем Мурженко, суворовцем, участником «самолетного дела», отсидевшим 22 года, но оставшимся необычайно добрым.
(В 1960-е Алексей Мурженко отбывал срок за распространение листовок с призывами к демократизации СССР, а в 1970-м участвовал в попытке угона самолета ради выезда из страны и получил еще 12 лет лагерей — прим. «Бумаги».)
Когда я оказался в Италии, то устраивал там митинги у посольства, чтобы его выпустили раньше. С нами сидел и Грицяк, один из пяти лидеров Норильского восстания – чудный честный человек, который, кстати, занимался йогой.
Были и совсем другие люди. Я сидел и со власовцами и с бандеровцами, я попытался разобраться, кто они. Один из власовцев мне говорил – «Если бы немцы не побоялись, что в России будет национальная власть, и дали нам оружие, то советской власти бы уже не было». Бендеры были особым народом, отличавшимся от обычных западных украинцев.
Неожиданно меня отправили на этап в Омск – Гуселетов, с которым я пересекался еще в Батуми, ухитрился сделать там маленькую фашистскую партию и попасться. Меня вызвали как свидетеля, кем я совсем не мог быть. Я приехал и только сказал, что ничего не знаю. Потом мы встретились в лагере – он гордился тем, что он настоящий фашист: «Чем могу доказать? Дайте мне пистолет и я застрелю еврея или фашиста».
Приезжали к нам и гэбисты – сначала отменяли право на посылки, а потом предлагали сотрудничать.
— А в Централ вы как попали?
— Целенаправленно. И Геракл, и Орфей – все доходили до какого-то предела – и я тоже хотел испытать себя. Попасть в Централ было просто: не работаешь – сначала в штрафной изолятор, потом барак усиленного режима на два месяца, а я еще и йогой стал заниматься, после случился пересуд – и меня до конца срока отправили во Владимир, на усиление режима. Пришел я туда не один, а вместе с вполне достойными людьми, которые пытались устроить побег из «семерки».
Среди уголовников было распространено мнение, что «политики» — крутые: у них и посылки (от фонда Сахарова, например), они хавают. И тогда зэки выбрасывали на пересылке бумаги против коммунистов – и их помещал к политическим, приписав статью. С одним таким мне пришлось встретиться в Централе.
В камерах постоянно, как мне кажется, создавали психологический дискомфорт – и раскладывали пасьянс из заключенных так, чтобы они ненавидели друг друга. И тут меня подводят к камере, где сидит вот такой, толстый, когда во Владимире все исхудавшие – я отказался с ним сидеть. Надзиратель не слышал. А я же боксер – никогда не забуду, как кулак входил в его грудь. Он перепугался, тревога в тюрьме… До этого было сообщение, что несколько заключенных приговорены к высшей мере, потому что у них нашли швабру, с помощью которой они готовились к нападению. Только швабру нашли — и дали вышку. А у меня уже нападение. Поэтому я стал косить под дурака – и меня отправили на принудлечение. Когда мне надоело притворяться, я решил начать вести себя по-другому, но на одном осмотре ко мне наклонился медбрат: «Не меняй пластинку». Так я и досиживал срок.
Я увидел, что наконец дошел до самого дна – и решил, что хватит. Надо выбираться наверх, что было очень непросто – и физическое состояние было необычное.
Спустя несколько лет, когда у меня в кармане уже была виза в Голландию, а еще и пачка с долларами, я решил отрезать этот конец – и поехать посмотреть на Централ снаружи. Морозец, часов пять, я вышел с поезда и взял такси – думал, узнаю его снаружи, но долго не мог найти. Наконец водитель спросил, куда мне надо. Оказалось, он находится в центре, между двумя кладбищами – каждый день я слышал похоронный марш и он сводил меня с ума.
— Как ваш отец, офицер, на всё это реагировал?
— Очень драматично – у нас были дискуссии. Его по-своему заставили отказаться от меня. Но в конце однажды он произнес фразу: «Может быть, я всю жизнь делал неправильно, будучи коммунистом».
— И все-таки ваша отсидка – это была политическая борьба или антропологический интерес?
— Скорее любопытство к социальной психологии. Но пока я сидел, то понял, что война с советской властью будет для нее проигрышной, если делать ее на территории людей, которые погибли.
— Как?
— Нужно сделать памятник жертвам периода культа личности! Вот это моя идея.
В то время я работал на Сестрорецком кладбище – делал памятники, зарабатывая страшные деньги. Я решил найти камень, похожий на Голгофу – и представьте, целая толпа собралась смотреть, как четыре мужика копаются в реке и вытаскивают оттуда камень. И мы подбросили камень с надписью «Здесь место будущего памятника жертвам культа личности» к Финляндскому вокзалу. И даже когда гэбэшники забрали этот камень и он стоял у них в Большом доме это было очень символично – «здесь место памятника»…
При этом до этого в Горсовет ребята-соратники принесли бумагу, что за свои деньги хотим поставить памятник всем пострадавшим во время сталинских репрессий, любым жертвам культа личности (так в КГБ вышли на след авторов акции с камнем — прим. «Бумаги»). Их погнали, а меня вызвали: «Москва решает, что с вами делать. Если не уедете на Запад, снова поедете на Восток. У вас 20 дней». И он дал мне телефон, по которому я звонил, когда в ОВИРах были проблемы. Сначала я осел в Австрии, потом в Италии, а после уехал в Америку – и снова в Италию.
— Но до этого же вас не выпускали?
— Да, и я, вспомнив разговоры в Батуми, даже исследовал возможности перехода границы – ездил в Мурманск, на Каспий, где мне рассказали, что бывают северные ветра – и если попасть в поток, меньше чем за неделю он отнесет в Иран. Даже сшил себе специальный плавательный костюм. Но благодаря памятнику меня выпустили.
— Когда вы вернулись в Россию?
— Началась перестройка, я уже был вполне обеспеченным, заработав на турбизнесе в Италии. И я стал помощником Юлия Рыбакова. Помогал деньгами детскому туберкулезному отделению на Васильевском, где была вспышка, беспризорным детям. Благодаря его имени и моим экономическим возможностям.
— Почему вы, гражданин Италии, в это страшное время – в путинской России?
— Я не в путинской России, я в своем городе – Петербурге. Плюс, я знаю, как бороться с авторитарной системой – я разработал свою уникальную теорию индивидуального бойца с госмашиной. И в России я не просто так.
— Что вы планируете делать?
— Я бы предпочел оставить это в секрете, иначе мне помешают.
Что еще почитать:
- «Пришли на обыск парни, у одного фамилия Путин». История художника Юлия Рыбакова —
в 70-х его посадили за надпись про свободу, а в обыске участвовал будущий президент. - «Я сознательно пошел в тюрьму». Ради чего историк Александр Скобов обрек себя на 16 лет колонии и как это переживает его жена Ольга Щеглова